The famouse school 170. My study at Moscow University and MPHTI. My work at PHD degree at TSEMI.
This is an article in Russian of former Minister of Finance of Russia Yevgeny Yasin about his work in TSEMI and Russian Government.
Some information about Mr. Yasin from Wikipedia in English is below too.
Yevgeny Grigoryevich Yasin born 7 May 1934)[1] is a prominent Russian economist. He was the Russian Minister for the Economy between 1994 and 1997.[2] He is currently an academic supervisor at the National Research University Higher School of Economics.
n 1957 he graduated from the Odessa Institute of Civil Construction, and in 1963 from the
Lomonosov Moscow State University Faculty of Economics. In 1968 he defended his thesis for the degree of the Candidate of Science. In 1976 - Doctor of Economics, and since 1979 - Professor. From 1958 - 1960 Evgeniy Yasin was an engineer at the Design Institute of the Committee of Civil Engineering, Ukrainian SSR. After graduating from MSU, from 1964 - 1973 he worked at the Research Institute of the Central Department of Statistics as head of department and later head of laboratory.
From 1973 - 1989 he headed a laboratory at the Central Institute of Economics and Mathematics,
USSR Academy of Sciences. In 1978 Evgeniy Yasin led a Department on Economic Reform in the State Commission of the
USSR Council of Ministers. He was one of the key authors of a number of programmes of the transition to a market economy, including the well-known programme ‘500 days'.
In 1991 he went from the USSR Government Office to the Scientific and Industrial Union of the USSR - today called the
Russian Union of Industrialists and Entrepreneurs(Employers) (RSPP) - as Director for Economic Policy. In November 1991 he created the Expert Institute as part of this organization and became its head.
From January 1992 Evgeniy Yasin worked as Director of the RSPP and at the same time was Authorized Representative of the Russian Government in the
Supreme Council of the Russian Federation.
In 1993 he was appointed Head of a work group under the Chairman of the Government of the RF and actively participated in the development of economic programmes.
In April 1994 he became Head of the Analytical Center under the President of the RF.
From October 1998 to present - Academic Supervisor of the University - Higher School of Economics, President of the Expert Institute.
Since 2000 - President of the ‘Liberalnaya Missiya' (‘Liberal Mission') Foundation. Its board members include his daughter
Irina Yasina, Igor Klyamkin, Alexander Arkhangelsky,
Jochen Wermuth, Dmitry Zimin, Georgy Satarov,
Lilia Shevtsova et al.
[5]
На днях в издательстве
«Новое литературное обозрение» (НЛО) выходит книга Андрея КОЛЕСНИКОВА «Диалоги
с Евгением Ясиным» — интеллектуальная биография одного из блестящих
представителей «шестидесятников», история о том, как
инженер-строитель из Одессы превратился в экономиста-рыночника, и о том, как
экономист-рыночник стал «Дедом» для целого поколения реформаторов. Публикуем
фрагменты книги, касающиеся разных периодов жизни героя.
ФРАГМЕНТ ПЕРВЫЙ.
Из жизни советских статистиков: «Орденов не будет, ордеров тоже»
— В 1963-м я
распределился в аспирантуру нашего факультета. Но среди тех людей, кого я очень
уважал, был Арон Яковлевич Боярский, который потом стал моим как бы научным
куратором. И когда Боярский предложил мне пойти в НИИ ЦСУ, я согласился.
Расскажу два эпизода, связанных с Боярским.
Один эпизод касался событий, которые
происходили в Чехословакии, Польше и так далее. У нас зашли какие-то разговоры,
и мне про Боярского рассказали, что он в 30-е годы был одним из членов «банды
польских шпионов». Почему польских? Потому, что там были четыре человека:
Старовский, Боярский, Ястремский и Хотимский — все фамилии на «…ский». А кто у нас на «…ский»? Поляки!
— Несмотря на то что он,
Арон Яковлевич, явно не вполне поляк, да?
— Ну не важно. Получалось так, что он,
Боярский, писал доносы. Многие считают, что именно он их всех посадил. Я его
спрашивал: «Как же вы могли?» А он мне говорил: «Ну ты же тогда не жил, ты же
не знаешь, как это было». А было вот как: нужно было найти себе какое-то место,
пристанище, где ты мог бы рассчитывать на поддержку.
Владимир Старовский побил
потом все мыслимые рекорды политического долголетия, просидев начальником
советской статистики при всех вождях три с половиной десятилетия, до самой
своей кончины в возрасте 70 лет, 50 лет спустя после поступления на работу в
органы статистики. (Об этой фигуре мы с Евгением Григорьевичем еще поговорим.)
Арон Боярский считался учеником Бориса Ястремского, крупного специалиста по
математической статистике, который работал в высшем статоргане сразу после
революции — заведующим отделом статистики страхования. Валентин Хотимский
совместно со своими коллегами по «польскому шпионажу» был соавтором «Теории
математической статистики», изданной в 1930 году под четырьмя фамилиями. Он же
писал первый отчет по переписи 1937 года, будучи руководителем отдела
статистики народонаселения и здравоохранения в Статуправлении. Из всей четверки именно его биография
обрывается 1937 годом.
Надо сказать, что в
некотором смысле Арон Боярский был прав: все тогда играли по правилам. В книге
«Элементы общей теории статистики» (1935) Ястремский и Хотимский расправлялись
с Николаем Кондратьевым, Владимиром Громаном, Владимиром Базаровым, которые
были описаны ими как «представители российской буржуазной науки, позднее
разоблаченные как вредители». Причем Ястремский называл себя когда-то другом
Владимира Громана, известного статистика и чиновника, расстрелянного в 1938-м.
Как писали исследователи советской статистики Ален Блюм и Мартина Меспуле (Бюрократическая
анархия. Статистика и власть при Сталине. М., 2006), работы четырех этих
авторов свидетельствовали «об огромной статистической культуре и одновременно о
несомненной ловкости, позволяющей выпутаться из затруднительных положений,
связанных с политическими позициями».
Кстати, статистик Вера
Максимова стала сначала женой работника высшего статоргана Лазаря
Брандгендлера, который был репрессирован, а затем — супругой Арона
Боярского. В своих мемуарах о 30-х годах она писала: «Так и получилось, что мы
уверовали в себя и свое право (и даже обязанность!) третировать опытных старших
работников, теоретиков и практиков статистики… всем им приписывалась
буржуазность, а этой этикетки вполне хватало, чтобы, не задумываясь, кричать:
«Ату его!»
— Это одна история. И другая история.
Боярский, замаливая грехи, старался делать людям добро…
— Но сам же он не сел
тогда?
— Нет. Он нашел «правильную» линию, и его
друг Старовский стал начальником ЦСУ. Предшественника Владимира Старовского —
Ивана Краваля расстреляли за высококачественное проведение переписи 1937 года.
В 1939-м за перепись отвечал Старовский. Он приехал из Кремля, собрал всех
ночью и сказал: «После переписи орденов не будет. Но и ордеров тоже».
— Умели тогда люди
образно выразиться! Как академик Станислав Струмилин сказал: «Лучше стоять за
высокие темпы роста, чем сидеть за низкие»… Боярский работал тогда в органах статистики со
Старовским?
— Да. Потом в университете Боярский был
центром марксистской мысли на кафедре статистики. Отрицал, конечно, предельную
полезность и все эти буржуазные изыски, оставался сторонником теории стоимости.
Он нашел в работах русского экономиста и статистика начала XX века Владимира Дмитриева уравнения,
которые потом обрабатывал и которые близки были к схеме межотраслевого баланса
и позволяли представить затраты труда именно так, как они выглядели у старых
марксистов. Вот этим он
пользовался. Был он прежде всего демографом.
Так вот, вторая история. 1962 год. Был
такой студент, старше нас на курс, Коля Энгвер. (По национальности он латыш;
болел полиомиелитом, ходил на костылях… Потом, когда началась перестройка, стал
депутатом Верховного Совета СССР от Ижевска.) Это были последние годы жизни
Ильи Эренбурга. Он выступал у нас в университете с рассказами о своей книге
«Люди. Годы. Жизнь». Когда Эренбург закончил свое выступление, на трибуне
появился Коля Энгвер, который сказал примерно такие слова: «Дорогой Илья
Григорьевич, мы вас уважаем. Ваша книга для нас — откровение, и мы теперь понимаем, что эта жизнь
советская на самом деле не такая, как о ней пишут другие авторы. Вы заставляете
нас думать…» И все это говорит маленький человечек на костылях, несчастный, но
такой искренний правдолюбец. Там присутствовало много корреспондентов, как
водилось вокруг Эренбурга; они напечатали статью об этом событии в газете
«Монд» или «Юманите», я не помню. Что немедленно стало известно в комсомольских
кругах — донесли, все как
положено. Парень был на 5-м курсе, и время уже подходило к защите. Следовало по
заведенному тогда порядку исключить его из университета и не дать диплом. И
вот, можете себе представить, курс забастовал! Студенты должны были собраться
на комсомольское собрание и исключить Энгвера из комсомола, а они отказались.
При чем здесь Боярский? Дело в том, что он
мог как-то повлиять на ситуацию с Энгвером, кому-то позвонить… А он лежал при
смерти. Я еще с каким-то парнем поехал к Боярскому домой. Мы застали его на
смертном одре и попросили спасти Энгвера, Боярский куда-то звонил. И буквально
через два дня умер.
Наш декан пригласил главных протестантов,
диссидентов, и сказал: «Ничего вам не будет, прекращайте эту деятельность. А я
вам обещаю: вы его исключаете из комсомола, а мы даем ему возможность защитить
диплом, и он будет работать по специальности». На том и договорились — такой здоровый
компромисс. И декан свое обещание выполнил.
— Масштабные и очень
разные были люди. Как выражаются сейчас — нелинейные. И Старовский вроде был таким
же… Все говорят, что степень достоверности статистики была невелика. Вот вы
изнутри это наблюдали — это правда?
— Совсем невелика. Я могу сказать: самая
главная точка зрения сводилась к тому, что многое измерить в экономике точно
просто невозможно, и важнее всего, чтобы цифры были все одинаковые, в смысле —
взаимосвязаны. Одна проблема — одна цифра. И это правило соблюдалось.
Старовский был ходячей базой данных. Стоило
Сталину позвонить ему и сказать: «Владимир Никонович, там у вас по этому
вопросу такая-то цифра, по этому другая…» — и Старовский, как школьник, должен
был встать и по телефону ответить: «Товарищ Сталин, это без учета того-то…»
(Весенних потерь, чего угодно.) И тот успокаивался. У Старовского на все должен
был быть готовый ответ. И если потом что-то требовалось переделать, это
стремительно переделывалось.
В общем, он был опытный человек, и мы,
кстати, многим ему обязаны. Помню, как в ЦСУ начали активно внедрять
вычислительную технику. Наши уважаемые «служители пульта» (я имею в виду
спецслужбы) сразу же захотели, чтобы ЦСУ начало с ними сотрудничать. И
Старовский занял позицию — отбивать. Они ему предлагали ввести какой-то учет и
все записи передавать им, а он раз за разом говорил, что Центральное
статистическое управление в этом не нуждается. Я застал такую ситуацию.
Спецслужбы в ту эпоху оказались не столь могущественными, как в 1930-е годы.
ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ.
Из жизни интеллигенции в годы застоя
— В 70-х вы жили жизнью
советского интеллигента, без диссидентства, но общались с людьми, которые всё
понимали…
— Я ожидал, что начнутся перемены. И я был
к ним готов.
— А круг вашего общения —
экономисты с работы?
— В других местах (помимо Центрального экономико-математического института(ЦЭМИ). — А. К.) я тоже имел друзей, в
институте госплановском например. Там, кстати, я познакомился с Николаем
Петраковым, Станиславом Шаталиным, Эмилем Ершовым. Все были такие молодые,
горячие… Из значительных фигур — Александр Анчишкин, Юрий Яременко, Эдуард
Баранов позже тоже работали в ЦЭМИ.
— Тогда антисемитизм
как-то чувствовался? Все-таки была принята поправка Джексона—Вэника. Или ваш
круг — это такой заповедник?
— Внутри ничего не чувствовалось. Зато
чувствовалось вовне. Когда я пришел в ЦЭМИ, тут же уехал Арон Каценеленбоген
(впоследствии профессор Пенсильванского университета). И в ЦЭМИ перестали
принимать на работу евреев. Но руководство — Федоренко, Шаталин, Петраков —
никогда к евреям плохо не относилось. Сложились нормальные человеческие
отношения… Потом в ЦЭМИ в кабинете у Петракова началась работа над программой
научно-технического прогресса, над разделом «Совершенствование управления». Мы
собирались часов в 10, смотрели друг на дружку, в 11 часов открывался магазин,
какой-нибудь ветеран шел за бутылкой. Еще через полчаса работа прекращалась…
— Кстати, во всех этих
НИИ народ как: выпивал?
— Выпивал.
— Но не с утра все-таки,
как в связи с неподъемной программой?
— Ну… с середины дня… В ЦЭМИ это было очень
принято. Правда, не в нашем отделе, у нас это было так, иногда, по-свойски, но
не каждодневная процедура. А вот в ЦСУ была совсем другая жизнь.
— Более формальные
отношения?
— С кем-то неформальные. Но даже формальные
— так, по-советски: мол, мы друг с другом считаемся. Вот, к примеру,
чехословацкие события. У меня в отделе заместителем работала одна дама (она
была секретарем партийной организации НИИ ЦСУ), и мы с ней поспорили вечером 20
августа 1968 года: я говорил, что наши не войдут в ЧССР, а она говорила, что
войдут. Наши вошли. На следующий день меня со всех сторон окружило понимание.
— Вы переживали?
— Я переживал ужасно. Для меня это было…
Как тебе сказать? Я вырос в уважении к коммунистическим идеям. Это был их
конец, потому что если вы не в состоянии убедить людей иначе, как введением
войск, — все, это приговор. Это приговор всему, что происходило в стране после
Октября. Было много людей в интеллигентских кругах, которые так и воспринимали
то, что происходило. Я не входил в диссидентские или богемные круги. Я был
очень скромным человеком, завлабом. Но идейная жизнь у меня была довольно
интенсивная. И я все это ужасно переживал. Раньше мне хотелось внести свой
вклад в развитие идей Маркса—Ленина—Сталина. Я всегда искал свое место в жизни,
и всегда в расчете на то, что мы что-то реальное сделаем. А в 1968 году я
понял, что это для меня конец, — в эту игру я больше играть не могу.
— А та дама окружила
заботой и пониманием, будучи при этом секретарем партийной организации?
— Да. Она ничего не говорила, но так
понимающе смотрела, погладила по плечу… Хорошая, симпатичная русская женщина.
Крупная такая, все у нее на месте… И это секретарь парторганизации! Которая
могла стучать кулаком по столу: «Мы вас разоблачим!» Это она тоже умела.
…Было собрание в поддержку ввода советских
войск. С голосованием. Я туда не пошел. Мы с коллегой подошли к дверям,
приоткрыли и слушали всю эту бодягу… И при этом я остался вне подозрений. А вот
мой приятель Коля Блинов (из другой сферы, он работал в рентгенотехнике в
институте Академии наук) воздержался при голосовании. Потом в течение всех лет,
до Горбачева, ему это поминали, он не мог выехать за границу. Целая куча
репрессий была против тех, кто каким-то образом обнаружил свое отрицательное
отношение к этому вторжению. Не стану прикидываться более умным, чем я был
тогда, но у меня возникло ощущение, что туда, на собрание, ходить не надо. <…>
ЭПИЗОД ТРЕТИЙ.
Группа либеральных экономистов «обучает»
Путина
— В какой-то момент стало
понятно, что Примаков действительно претендует на роль президента, и Ельцин
решил его снести. В результате снес. Вы были уже сторонним наблюдателем всех
этих событий, когда то Николай Аксененко предлагался в премьеры, то Сергей Степашин.
— Я, конечно, не считал, что Аксененко
годится на пост премьер-министра. Не считал, что Степашин годится на пост
премьер-министра. И Примакова я воспринимал как человека из другой партии.
Поэтому у меня и было такое ощущение: ну, все пропало.
Потом наступила эпоха Путина. В то время он
был мне абсолютно безразличен. Я с ним встречался, мы были знакомы, но никаких
личных отношений... И тут приглашает меня Чубайс. Вместе со мной пришли два
моих боевых заместителя прошлого состава Министерства экономики — Сергей Игнатьев и Сергей Васильев. Чубайс
говорит: договорились с новым премьер-министром, что мы сотрудничаем, и я прошу
вас оказать ему помощь. Я про себя думаю: на фига
он мне нужен, я даже не знаю, что будет со страной... Вся эта сомнительная
избирательная кампания, все это было из какой-то другой оперы, не то что в 90-е
годы.
— Разговор происходил
летом 1999-го или уже осенью?
— Осенью. Путину нужно было помочь войти в
курс дела. Уговорил Чубайс и меня, и Игнатьева, и Васильева. Мы чем могли —
помогали. Я был назначен руководителем своего рода рабочей группы при
премьер-министре. Не знаю, были ли официальные бумаги насчет нас, но мы в
назначенное время собирались, обсуждали какие-то вопросы, он принимал решения.
— То есть это было более
или менее реальное влияние?
— Ну какое-то влияние было. Эти встречи
продолжались месяца три.
— Кто еще входил в эту
группу?
— По-моему, Леонид Григорьев, Евгений
Гавриленков…
— Советовали — и он
слушал?
— Слушал… Потом приглашать перестали.
— Вы голосовали за Путина
«первого срока» под влиянием Анатолия Борисовича?
— Меня убедил Чубайс, что это наш человек,
с ним надо работать и во всем, что ему нужно, помогать.
— Чубайс хотел, чтобы это
был свой человек, чтобы он продолжал реформу.
— Совершенно верно. После того, как закончилась
работа этой группы и до 2010 года, я с ним встречался один раз, когда он вручал
мне орден «За заслуги перед Отечеством» IV
степени. Это было в день, когда в первый раз праздновали юбилей министерства. А
министерство было основано в 1802 году, вообще просто министерство, оно не
имело названия и было единственным при Александре I… Меня под экономику подверстали; там в
маленькой комнатке было еще несколько человек — чтобы я не раздражал людей
своим реформаторским обличьем. Тогда мне Путин напомнил, как мы ездили с ним в
1995 году на завод «Русский дизель», корпус во Всеволожске, и я высказал мысль,
неожиданную для него, что не надо стараться все производить. Что-то можно не
производить, покупать за границей…
— Как долго вы еще
внутренне были готовы поддерживать президента?
— До 2003 года, до дела Ходорковского.
Я думаю, что время между 2000 и 2003 годами
— самое мирное и плодотворное во взаимоотношениях между российским бизнесом и
правительством. Не было никаких особых споров, старались продвигаться совместно.
— Вас, наверное, все-таки
смущали некоторые авторитарные тенденции именно в политике?
— Меня смущал новый старый гимн, меня
смущала Чечня… История с преследованием журналиста Андрея Бабицкого, с разгоном
НТВ.
— А вы спокойно оценили
вот это «мочить в сортире» в самом начале карьеры Путина?
— Я только что расстался с правительством
реформаторов, с Чубайсом. Для меня правительство реформаторов продолжалось,
пока там работал Чубайс. Еще раньше, в 1992 году, я расстался с Гайдаром. Это
были мои люди. А Кириенко, или тем более Примаков, или… Какая мне разница — Примаков, Путин… Тем более мне посулили,
что я буду заниматься программой, консультированием. Не могу сказать, что я
рвался продолжать эту работу, — меня попросили, я занимался. Потом меня перестали приглашать, ну и бог с
ними.
Почему я так относился ко всему этому?
Во-первых, я по своему характеру не человек бюрократической службы. Я привык
быть на научной и преподавательской работе и размышлять о содержательных
вопросах. И потом, в то время у меня сложилось такое впечатление, что огромный
этап закончился, главные реформы сделаны, и теперь что-то новое намечается. Что
надо раздумывать, надо наблюдать за событиями, анализировать…
И правительство Путина выглядело
продолжением реформаторского кабинета. Но когда пошло дело с НТВ, я, конечно,
уже гораздо более обостренно воспринимал эти события. Ну а потом Ходорковский.
То есть решающую роль в формировании моего отношения уже не к правительству, а
к президенту Путину сыграло дело Ходорковского. До этого я сотрудничал с
правительством, потому что у меня были отношения с Грефом, были отношения с
Кудриным, с Касьяновым.
— Кстати, когда вы
работали с Путиным на первом этапе, он казался вам разумным человеком?
— Тогда он мне казался очень вменяемым.
Хотя чувствовалось, что, слушая экономистов, он просто выполняет обещание,
данное Чубайсу…
— …и не считает, что
учится чему-то.
— Да.
Кенджерская Сусанна Романовна
- Дата рождения02 октября 1919
- Дата смертидекабрь 1914
- Год призыва01 июля 1941
- Место призываг.Москва
- Частьмедсанчасть ОВПС № 99
- Званиесанитарка
170 — ЭТО ПАРОЛЬ 
Назовешь пароль — проходи в школу. «Свой» человек точно знает эту цифру. Сейчас ее легко озвучит любой ученик нынешней школы № 1278. Помнят ее и выпускники 1940—1960-х годов. В их время школа носила номер 170 — с тех пор он и стал паролем. Выпускники тех лет безошибочно называют его при входе в родные стены. На днях все они пришли на традиционную встречу учеников. Певец Михаил Муромцев, режиссер Андрей Соколов, журналист и заслуженный путешественник России Василий Чебуков не смогли пропустить очередной сбор выпускников. И неудивительно: в этом году он праздничный, ведь школа отмечает юбилей. 75 лет назад сюда пришли первые ученики. О событиях, которые произошли за три четверти века, рассказывают два музея: истории школы и Боевой славы. Первый появился несколько лет назад. Под стеклом здесь бережно хранятся грамоты и фотографии бывших учеников: актера Андрея Миронова, художественного руководителя Театра у Никитских ворот Марка Розовского, писателя Юрия Германа и многих других. Ученики и младшей, и средней, и старшей школы постоянно заботятся о втором музее — Боевой славы. В будущем году членам лекторской группы музея, а это ребята из разных классов, предстоит выполнить нелегкую задачу — найти родственников участников Великой Отечественной войны, окончивших школу № 170 в 1941 году. Здешние стены помнят о трагической судьбе выпускников того года. На прощальном школьном вечере, который прошел 20 июня, никто из ребят, конечно, не знал, что все вместе собираются они в последний раз. Через день началась война. После шумного выпускного ребята тут же отправились в военкомат — уже в 14.00 у его дверей собрался весь 10 «А» класс. Из этого класса только пять человек вернулись с фронта....
экспонаты музея — результат кропотливых поисковых работ 8 «Г» класса в 1964 году. Раскопки велись в Новгородской и Ленинградской областях.Поисковую кампанию тогда организовала Людмила Будиленко, а год спустя она стала основателем музея Боевой славы. Людмила Фоминишна и по сей день работает в родной школе, она здесь уже пятьдесят лет. Она тридцать лет была завучем, а сейчас преподает математику. Сусанна Кенджерская и вовсе потеряла счет годам, проведенным в любимой школе. При Сусанне Романовне номер учебного заведения менялся три раза: из 170-й школа превратилась сначала в 49-ю, а потом в нынешнюю 1278-ю. На встречу выпускников педагог принесла старые фотографии и открытку в форме колокольчика, подаренную учениками выпуска 1979 года. Сусанна Романовна наконец-то смогла передать свои реликвии музею истории школы и увидела дорогих выпускников. Она теперь на пенсии и в родные стены приходит нечасто. «Встреча с Мишей для меня — праздник», — обнимая любимого ученика Михаила Муромцева (выпуск 1966 года), говорит бывшая учительница. В этой школе ученики и педагоги всегда испытывают взаимные чувства привязанности и доверия. Слова благодарности от выпускников зазвучали сразу, как только директор школы Анна Богословская передала им микрофон. — Учителя привили нам тягу к познанию, — высказал общее мнение В. Прочаков, выпускник 1951 года. — В наше время каждый третий - оканчивал школу с медалью.
И сейчас школа № 1278 славится обилием медалистов. За последние годы их в каждом выпуске — не меньше трех. А активисты здесь — и вовсе почти все поголовно! Вместе с учителями они поставили спектакль для гостей. В постановке талантливо воссозданы события и дух школы 1940—1960-х годов. А сцена прощания одноклассников перед уходом одного из них на фронт — самая яркая в спектакле. К слову сказать, занятие актерским мастерством в школе № 1278 — дело традиционное. Здесь даже действует свой театр под названием «Гном». Порой в постановке бывает задействовано до 120 детей! Помимо участия учеников в спектаклях, к местным традициям относятся и проведение недели истории, литературы, организация ярмарок, работа ребят на школьном радио. А еще здесь никогда не услышишь звука обычного звонка! Вместо него принято уходить на перемену под мелодии из разных фильмов, например, из киноленты «Гостья из будущего». Школу № 1278 называют МОСТ — «Мы образование старой традиции». Но это только одна из расшифровок аббревиатуры. Есть и вторая — «Мы — образование, современные технологии». Школьная программа постоянно развивается и совершенствуется, а возможности учеников расширяются. С недавнего времени здесь появился бесплатный факультатив по изучению японского языка, хотя до этого в школе преподавались только французский, немецкий и английский. Школа участвует и в конкурсах на знание истории и литературы. В 2007 году она заняла первое место в «Нити времен». Этот конкурс проходил в Цирке на Цветном бульваре. Победы учеников — несомненная заслуга местного преподавательского состава. А педагогами школа всегда гордилась! Сейчас здесь работают заслуженные учителя России Н. Ашкинази и И. Корм. Надо сказать, что в этой школе ребята ценят своих учителей не только за глубокие знания, но и за душевные качества. — Учительский состав у нас понимающий, — считает ученица 11«А» класса Аня Сбитнева. — И вообще, здесь очень душевно и уютно...
23.03.2011 02:29 №28814
школа 1278 (49) |  |
|
Я закончил эту школу в 1954 году. Тогда она имела другой номер — 170. В одном классе со мной учился Эвард Радзинкий, в параллельном — Марк Розовский, на несколько классов меньше — Андрей Миронов. Эту школу, которая в то время не была специализированной (английской, как сейчас), закончили очень известные (позже, конечно) люди, перечисление их имён займёт много места, но вот хотя бы первые пришедшие на ум ученики: Элла Леждей, Евгений Светланов, композиторы Геннадий Гладков и Вячеслав Артемов, писатель Людмила Петрушевская и Елена Боннэр, журналист Владимир Цветов и экономист Николай Шмелев…
Школа была великолепной по составу учителей. О ней с улыбкой, радостью и ностальгией вспоминают многие известные в России люди. В Интернете я нашёл (при не слишком тщательном поиске) более 20 статей и других информационных материалов о школе и её учениках.
Чтобы не утомлять внимание посетителей этого форума, хочу только пожелать моей родной школе долгих лет существования и процветания, а её сегодняшним учащимся — удачи и успехов. |
.jpe)
